Кузьмич лежал в своей постели, просыпаясь от мучавшего его кашля. Он задыхался, прерывисто и тяжело дыша. Потом на время он успокаивался, впадая в небытие и на короткое время засыпал.
Иногда ему снилась война; погибшие друзья, снова пули резали и разрывали его плоть, и в этот момент он со стоном хватался за перебитую в трёх местах руку и просыпался, истекая холодным потом, словно кровью тогда в сорок третьем.
И тогда, гладя покалеченную руку и смотря перед собой помутневшим взором, хриплым голосом шептал: « Уже скоро, браты мои, уже скоро!» А иногда засыпая, он погружался в мир так ему любимый и дорогой, что просыпаться ему не хотелось, а когда он просыпался, то чувствовал, что болезнь на миг отступила. Тогда он улыбался и даже шутил!
Единственным лекарством для него всегда была охота. Только на природе он находил успокоение своей израненной душе, забывая про отнявшуюся правую руку и про то, что где-то далеко его братья без него отдают свои жизни, сражаясь за Родину. Как это было давно…
Уже пятнадцать лет не брал он ружьё в руки, а воспоминания о былых охотах до сих пор держат его на белом свете, каждый раз выдёргивая из цепких лап неизбежной смерти.
Охота и общение с природой всегда помогали ему по жизни! Что на войне на передовой, что в тылу врага в разведке! После госпиталя в сорок четвёртом уже дома добытая дичь была большим подспорьем к скудному столу.
Долго не мог он привыкнуть к тому, что правая рука весела плетью, но врождённое упорство и жизненная смекалка дали свои плоды и теперь Кузьмич лихо справлялся одной рукой, совершенно не чувствуя при этом неудобств.
А поговорка: « Да Кузьмич одной левой…» всё чаще слышалась в его деревне.
Весна по - особому действовала на него, первыми тёплыми лучами, пропитывая и наполняя и без того кипящей через край энергией!
С рассветом встав на лыжи, он уходил по ещё крепкому насту, чтобы найти новые тетеревиные тока и проверить старые. Обновить обветшалые шалаши и поставить новые.
Никогда не забыть ему, как услышал он стрельбу в деревне сидя в шалаше, как волнуясь, помчался домой, и как со слезами на глазах кричал ПОБЕДА-А-А! И палил вверх из своей курковки!
Как волновался, когда рожала жена первенца, и как крича: «СЫ-Н-Н!» снова палил вверх со своей двустволки, радуясь словно ребёнок! Как радовался, что Сашка растёт надёжным помощником и дельным охотником, любящим природу так же, как и он сам!
Сколько незабываемых вёсен провели они в одном шалаше, увлечённые одной на двоих страстью!
С каким чувством гордости провожал сына служить весной восьмидесятого. Но война и здесь нашла его, нанеся предательский удар в спину. Его жизнь в один миг оборвалась, Сашки, его любимого сына, не стало! Стоя на его могиле и плача от разрываемого сердце горя, он навсегда прощался со своим сыном. В тот раз его верная курковка выстрелила последние три раза и замолчала навсегда. Что-то оборвалось внутри сильного душой и телом ветерана. Надорвало и до того перетёртые нити израненной души.
Да, сколько таких моментов плохих и хороших хранила его память! После смерти Сашки он перестал стрелять дичь, приходил в шалаш, ставил в сторонку ружьё и ждал начало тока. Ему казалось, что он ощущает присутствие сына, как будто его теплое плечо прижимается к нему и в этот миг Кузьмич улыбался.
И тогда гнетущее одиночество отступало, наполняя душу нежным теплом! Наблюдая за пробуждающейся природой, за безудержной страстью разгорячённых тетеревов, он растворялся в предрассветных лучах весеннего солнца, впитывая его тепло и силу, заряжаясь той энергией и любовью к жизни, на которую способна только она! Держал подсадных, не смотря на ворчание жены, мол, селезней не стреляешь, зря только зерно переводишь!
- Поворчи, поворчи! – говорил себе под нос Кузьмич, приглаживая взятую на руки крякушу.
Утки у него были позывистые, озорные в плане любви, но послушные и любящие своего хозяина. Ходили за ним по пятам, сами лезли на руки, словно кошки.
- Ты что с ними делаешь, окаянный? Они ж тебе прохода не дают! Смотри, про селезней скоро совсем забудут! – с нотками ревности и улыбаясь, говорила жена…
Но зарождающаяся на востоке заря заставляет сердце трепетать в восхищении от красоты пробуждающегося утра. Водная гладь застыла, словно зеркало, отражая красоту растворившего в себе леса. Лёгкая дымка нависла над водой, размывая очертания подсадных.
Первая подала голос Машка. Её томный с хрипотцой голос заставлял селезней бросить своих подруг и, позабыв осторожность, лететь на встречу к коварной обольстительнице. В унисон с Машкой подала первые «квачки» и Зинка. Её нежное бархатное кряканье давало результат на сто процентов! А уж вдвоём устоять было не реально!
Первого кавалера долго ждать не пришлось, и под дружную осадку зеленоголовый красавец с шумом приводнился, нежно «жвякая». Проплыв несколько метров, он застыл на месте, гребя лапками и сомневаясь, какой барышне отдать предпочтение? И решив, что бойкая и заводная Машка лучше, направился в её сторону.
Кузьмич вылез из шалаша и махнув здоровой рукой прогнал любвеобильного жениха. И напутственно крикнул ему в след: «Лети «гулёна» к своей подруге, а то в следующий раз может и не повезти!»
Проснулся Кузьмич в хорошем настроении, болезненные ощущения во всём теле не беспокоили его. Так было всегда, когда он охотился во сне! Но сегодня был особенный день! Сегодня – 9 МАЯ! Сегодня он лежал одетый в чистую рубашку и старенький, но чистый и отглаженный пиджак с орденами и медалями. За окном цвела весна, щебетали птицы, пригревало ласковое солнце. По дому витал запах жареного шашлыка.
На душе стало легко и спокойно. Закрыв глаза, Кузьмич увидел Сашку, зовущего за собой.
Он встал и пошёл за ним во двор, где за накрытым столом его ждали дорогие сердцу братья однополчане…
Дмитрий Васильев
(фото автора)
